Живопись.Размышления.Воспоминания
Викт.Прошкин. Чистка оружия
Я нюхал казарму, я знаю устав,
я жизнь проживу по уставу:
учусь ли, стою на посту у застав -
везде подчинен комсоставу.
Эти строки Бориса Корнилова точно отражают доминантное настроение «масс» молодежи 30-х гг. Виктор Прошкин в своем времени жил активно, и тоже точно отобразил его безаппеляционный смысл и акцент подчинения личного – команде.
Социальность моего творчества – в том, чтобы мой зритель испытывал те же чувства, которые владели мной, когда я увидел изображенную натуру-природу. Мое ощущение красоты, прелести, покоя ли, тревоги ли, грусти или радости…
Одновременно я ищу в окружающих меня ( преимущественно Север, Северо-Запад Восточной Европы) ландшафтах – по принципу «где родился, там и пригодился» – изменения, связанные с активностью человека.
Чтобы начать работать, мне нужна подсказка от природы. Нужен образ.
Вот я иду, например, – и из глубины надвигается туча. А передо мной еще все ярко освещено солнцем. На глазах создается удивительная картина еще не тронутого дождем светлого пространства и грозной черноватой тучи. Социальность может возникнуть – в зависимости от того, есть или нет в данном пространстве церковка, дача нувориша, стильная либо помпезная, ухоженный или вырубленный борок.
Викт.Прошкин.Сын.1934 г.
Еще из раннего детства: большая комната залита солнцем, плетеная мебель, и на стенах – холсты, не картины в рамах, а именно холсты, с изображенными на них цветами или деревьями. И позже, когда мы жили в мастерской Куинджи, тоже везде были холсты, и все окружающие – с красками и кистями.
Я вообще думал, что все люди только рисуют, ну, иногда натягивают холсты на подрамники, иногда варят клеи. Когда ехали на дачу, тоже, наряду с баулами, портпледами, авоськами несли холсты. И на даче все то же: мать рисует спелую рябину на холсте, а я смотрю, наблюдаю, что происходит на деревенской улице.
В 1938 году мы ездили в Пушкинские горы, жили в деревне недалеко от Тригорского, ходили в гости к Николаю Эрнестовичу Радлову – он был нашим соседом. Мне было интересно слушать его рассказы, он был очень веселый человек.
Радлов и Петров-Водкин.1937г.
В Михайловское ходили пешком, мимо трех сосен, у которых стояла белая табличка со стихами Пушкина. И у большого камня была табличка. Их было много, и мне очень нравились эти таблички и написанные на них стихи. Еще мне нравился домик няни. А про усадьбу говорили, что она заново построена, потому что в 1918 году ее сожгли крестьяне. В музее стояла мебель красного дерева и были протянуты белые шелковые шнуры, за которые нельзя было ходить. Директор музея Иван Максимович Просянников, приятель матери, рассказывал мне о Пушкине и учил кататься на белой лошади. Это был восторг!
Но более всего я любил собирать желуди под скамьей Онегина. Я собрал и привез домой целый чемоданчик. Я помню маленькие пароходики, ходившие по Сороти, не такие, какие ходили по Неве, а совсем крошечные, они гудели на поворотах при подходе к пристани, где их ждали крестьяне.
Помню папки с репродукциями, которые мне иногда давали смотреть, чтобы я тихо сидел. Меня приводили в неистовый восторг рыбки Матисса в большой банке и пугал мужчина с забинтованным ухом и особенно люди, ходящие по кругу в каменном дворе. Эту картину я очень боялся. В папке были, в основном, как я потом узнал, импрессионисты.
Однажды там оказалась «Боярыня Морозова». Она очень отличалась от всех остальных, потому что там была ясная ситуация: какую-то женщину куда-то увозили, она кричала, и все вокруг тоже кричали. Ощущался надвигающийся хаос, было тревожно. Но краски были красивые, они не соответствовали страшному событию.
Айвазовский был настолько красив, что не волновал, не вызывал эмоций. Других картин русских художников в раннем детстве я не видел.
Мне трудно было не стать художником.
Одно из первых впечатлений детства, мне было,наверное, года четыре:
просыпаюсь утром , выбегаю в рубашонке в другую комнату – там мать разбивает куриные яйца- чик!- нет, не для яичницы – отделяет желтки в чашу фарфоровую , вливает туда пенистую жидкость, пиво. Размешивает , добавляет синие, красные, зеленые порошки – делает темперу яичную, как я узнал уже позднее. Сейчас так почти никто не работает.
Она же была ученицей Петрова-Водкина, это школа монументальной живописи, из глубины веков. Водкину нравились и ее цветовые решения, и рисунок. Он ее почти не поправлял.
А вот Орешникову - академику впоследствии, - когда тот на последних курсах стал работать в манере мастеров Возрождения, сначала прописывая обьем и форму всеми тонами от черного к белому, как на ч.б.фото, Водкин строго указал: «Я вас этому не учил. Если хотите так работать – идите к другому мастеру. Я этот метод не исповедую».
Филонов, скажем, когда писал портрет своей сестры – работал в манере чистого реализма. Без аффектации цвета, без разложения его на какие-то контрастные зоны для выявления определенной части тела.
А Петров- Водкин учил примерно так: живот желтый, ноги лиловые, а плечи охристые. И в этом есть определенный смысл, потому что тело человека имеет цветовую градацию.
В возрасте 10 лет, я, городской, василеостровский мальчишка, очутился во глубине Сибири - в селе Емуртла, на одноименном притоке Тобола. Это был 41-й год, эвакуация с матерью из стремительно сжимавшегося кольца вокруг Ленинграда.
Через три года, когда мы вернулись, я, оставшись один, влез на подоконник городской квартиры, посидел, посмотрел – и ощутил какую-то первобытную тоску по утерянному – цветам, травам, запахам, просторам…
Конечно, это прошло, как прошел и мой сибирский говорок, и ухватки. Но – тяга к природе, к естеству нашей земли – осталась.
Кстати, именно в Емуртле тогда жила и вдова А.А.Рылова. Однажды она показывала матери этюды Аркадия Александровича. Я был рядом, конечно, я тоже увидел, и – был шок. Вблизи – видны только мазки. Чуть отошел – все начинало благоухать. Живую природу Рылов чувствовал и изображал изумительно. Это я потом понял, что сначала надо прочувствовать как следует, и только потом изображать, передавать это чувство восторга.
Минувшим летом мне стукнуло 77 лет. Самое время для художника выходить во Всемирную Сеть, показать, что наработано и надумано, вспомнить о былом, и в первую очередь – о своих родителях, известных ленинградских живописцах Викторе Прошкине и Виктории Белаковской, а также о людях и событиях, связанных с ними и со мной.
